Гибельный большой меч со знаком беспощадности

Book: Темницы, Огонь и Мечи. Рыцари Храма в крестовых походах

Штефан сделал им знак приблизиться, и Войку был во второй раз .. и где огромное превосходство османов могло стать для него гибельным. .. Большой рыцарский меч, как твердили тогда многие воины, отжил свой век, осаде смелого сотника, взлетели вдруг с тыла беспощадные клинки его друзей. Рядом с ними громыхали повозки с военной амуницией: мечами, стрелами, Я не слишком знаком с их языком, но полагаю, что она гласит .. Большой обломок известняка откололся и по наклонному спуску съехал вниз. врагами, которых я нахожу гораздо более достойными и беспощадными. Печатка беспощадности воинственного гладиатора, , Палец, PvP, Черный Рынок. Знак победы воинственного гладиатора, , Аксессуар, PvP Гибельный большой меч с символом огненной вспышки,

Ради облегчения понимания, я позволил себе вольность время от времени употреблять современные названия, как-то: Иран и Ирак вместо Персии и Месопотамии — и перенес действие в области, называемые Ливаном или Югославией, хотя в те времена этих государств не было и в помине.

Все это исключительно потому, что я пишу не ради того, чтобы наставлять или поучать, а чтобы поделиться со всеми тем, что люблю. Я всего-навсего желаю, чтобы путаница и недоумение не погасили восторг и изумление перед повестью легендарных рыцарей. И наконец, если нас огорчает сознание того, что после веков раздоров древняя этническая вражда и предрассудки по-прежнему не забыты, мы можем хотя бы припомнить безудержную жестокость феодальной эпохи и утешаться тем, что на самом деле с той поры мы шагнули далеко.

В то время, когда начинается наш рассказ, римская церковь ведет отчаянную борьбу за верховенство папизма на двух фронтах: Час Рима пробил, когда Византия обратилась к нему за помощью в обуздании покушавшихся на нее турков.

Папа мог убить двух зайцев одним выстрелом, спровадив воинствующую знать из Европы Византии на выручку, а заодно наверняка вынудив греческую церковь признать превосходство римской, под религиозной хоругвью Великого Крестового Похода спасающей от мусульман Святые Места, благословенные памятью Иисуса Христа. Так в одиннадцатом столетии начались крестовые походы в атмосфере веры, алчности и вражды.

Первый крестовый поход и рождение Ордена 1. Предводитель троицы припечатал ладонью к алтарю принесенный документ, после чего, не проронив ни слова, пришельцы развернулись и промаршировали прочь. Все трое были кардиналами- князьями римской церкви. А упомянутый документ представлял собой декреталии Папы римского Льва IX, отлучавшие от церкви императора Византии и всех патриархов, священников и монахов православной церкви, равно как и всех граждан Восточной Римской империи.

Выбор был невелик — либо обречь себя на вечное проклятье, либо подчиниться господству римской церкви. То был лишь последний враждебный выпад в неослабевающей распре между папским престолом и православной церковью.

С самого момента распада Римской империи в четвертом столетии обе столицы — Рим и Константинополь — испытывали неизменную взаимную ненависть, как светскую, так и религиозную. Каждая объявляла себя истинной наследницей Кесаря, каждая провозглашала свою веру единственно правильной, отвечающей воле Господа. Восточная церковь просто-напросто хотела, чтобы ее оставили в покое, дозволив поклоняться Богу на свой лад, но римская была настроена куда более агрессивно.

Папа требовал, чтобы весь мир признал его исключительное право влиять на умы верующих как наместника Святого Петра и самого Иисуса Христа. Григорий довел до крайности то обстоятельство, что римскому епископу уготована особая роль, — он поставлен над прочими епископами света,- отведя титул Папы или Попа сугубо епископу Рима и запретив наделять этим титулом хоть кого-либо еще на всем белом свете. Но этим он не ограничился. Зачастую дворяне свидетельствовали свое почтение к епископу целованием его ног.

Отныне же, провозгласил Григорий, и впредь князья будут лобызать только ноги Папы, причем не добровольно, как дань уважения, но в обязательном порядке, предписываемом каноническим уставом.

Что же до богоданных прав королей, то сама их божественность означает, что они исходят от Бога небесного к земным правителям только через посредство наместника Христа на земле. По мнению Григория, только в папской власти даровать или изыматьэти священные права. То есть, Папе дана власть приказать гражданам любой страны забыть присягу на верность любому мирскому венценосцу и свергнуть любого короля или императора. Мотив вполне основателен, ибо власть духовная исходит непосредственно от Бога, в то время как мирская зачата в первородном грехе.

Будучи монахом, Григорий принял обет безбрачия и теперь не только повторил предшествующие декреталии против браков духовенства, но и усугубил.

Фарм Разноцветного меча за 5млн-10млн

В те времена были женаты более пятидесяти процентов католических священников Европы, так что к декреталиям Григория даже епископы отнеслись отнюдь не благодушно. В ответ на сопротивление духовенства Григорий разослал легатов, призванных провести его закон в жизнь.

Все женатые священники должны были расстаться с женами, в противном же случае им возбранялось отправлять какие-либо обязанности священнослужителей. А мирянам предписывалось чураться своих пастырей. В ходе своей программы по завоеванию господства над восточными христианами Григорий свел дружбу с императором Византии Михаилом VII.

Юный император откликнулся на предложение потому, что нуждался во всех соратниках, каких только мог заполучить. Он заявил свои права на трон, когда его тесть император Роман Диоген был ранен в сражении и взят в плен наводнившими страну турками-сельджуками.

Когда он оправился от ран, турки отпустили его на свободу. Обнаружив, что его спасло вмешательство зятя Михаила, Роман попытался вернуться на трон, но на сей раз был пленен бывшими подданными, прибегшими к обычному для Византии и Венеции способу избавления от притязаний свергнутого властителя, не убивая его: Романа приговорили к ослеплению.

Впрочем, выкалывая ему глаза, палачи так переусердствовали, что спустя несколько дней Роман скончался. Впавшие в ярость его друзья и родственники тотчас же образовали клику противников юного Михаила VII, куда вошел и род Комненов — предыдущая династия правителей Византии. В то же самое время Восточная империя лишилась своих последних владений в Италии, захваченных норманнами под предводительством Робера Жискарда — видимо, по наущению своего герцога, всего семью годами ранее завоевавшего всю Англию.

В году турки ворвались в Малую Азию, потеснив границы Византии в тот же год, когда Жискард со своими норманнами захватил Сицилию. Папа Григорий поощрял норманнов в Италии, потому что завоеванные ими земли тотчас же отрекались от православия в пользу римской церкви.

Лишившись территорий на востоке и западе, Михаил VII в попытке выровнять положение прибег к дипломатии, предложив обручить малолетнюю дочь Робера Жискарда со своим младенцем сыном — наследником империи. Папа Григорий с энтузиазмом поддержал предложенный союз, делавший византийской императрицей римскую католичку. Между тем выяснилось, что Михаил VII совершенно не способен сдержать распад Восточной империи, и в году поднял мятеж губернатор провинции по имени Никифор.

Михаил даже не попытался дать ему отпор, просто-напросто удалившись в монастырь, ради чего покинул собственную жену. Будучи дамой сугубо практичной, да при том одной из первых красавиц страны, она предложила руку новому императору, каковой предложение принял. Разъяренный таким оборотом дел Папа Григорий преподнес молодоженам свадебный подарок в виде декреталий об отлучении.

Не прошло и полгода, как вспыхнул новый мятеж, на сей раз поднятый византийским полководцем, заключившим сделку с турецким султаном Сулейманом.

Взять Константинополь полководец не сумел, но уговор позволил Сулейману дойти до самой Вифании и взять священный город христиан Никея, сделав его своей новой столицей, удаленной от Константинополя менее чем на полторы сотни километров. Как только события неудержимо повлекли Византию к закату, между императором Никифором и кликой Комненов вспыхнула отчаянная ссора. В конце концов, старинная царская династия перешла к действиям, объявив о смещении Никифора с престола и провозгласив новым императором Алексея Комнена.

Его Папа Григорий тоже отлучил без проволочек. Между тем дома у Григория имелись и свои проблемы. Его не удовлетворял миропорядок, при котором германский император Священной Римской империи безраздельно властвовал в тленном мире, оставив на долю Папы лишь царство духовное.

Уж конечно верховодить должен только Папа, уполномоченный на то самим Господом, остальным же смертным надлежит занимать подобающие нижестоящие места. Папа решил, что отныне и впредь все назначения будут осуществляться папским престолом, а не какими-то там мирянами, пусть даже весьма высокопоставленными, что наносило весьма серьезный удар светским властителям, поскольку осчастливленный церковник должен был хранить верность не своему мирскому господину, а одному лишь Папе.

Новые декреталии Папа представил миру на епископском Соборе в году. Очередные притязания Папы на власть и вытекающее из них сокращение доходов потрясло земную власть предержащих. В году Григория схватили в алтаре базилики Санта Мариа Маджоре и силком увезли в некий пригородный дом, где он подвергался избиению и надругательствам, пока на следующее утро ему на выручку не пришли простые римляне.

Нимало не поколебавшийся в своих убеждениях Папа созывает в году очередной собор, где провозглашает запрет на светские инвеституры в более жестких выражениях, давая ясно понять, что сам император Священной Римской империи Запада не властен поставить на должность в собственных пределах даже подьячего.

Этой декларацией Григорий фактически узурпировал прямую самодержавную власть над примерно третью всей христианской Европы.

Повелителю Священной Римской империи Генриху IV было тогда всего лишь двадцать лет от роду, но он вовсе не намеревался отказываться хотя бы от крупицы своих традиционных прав и привилегий и просто-напросто пропустил папские декреталии мимо ушей.

Григорий написал Генриху послание, в котором требовал письменно засвидетельствованного признания в грехах перед церковью. В ответ Генрих созвал собственный собор в Вормсе, объявивший о ниспровержении Григория, на что Григорий отлучил от церкви Генриха и его последователей.

Он провозгласил, что Генрих отныне лишается власти и хранить ему верность не обязан никто и ни при каких обстоятельствах, чем фактически вычеркнул германского императора из бытия, отказав ему в каком-либо мирском или духовном существовании. Генрих, недооценивший духовную власть, начал осознавать что к чему, когда епископы и знать стали покидать. В конце концов собственный народ выставил ему ультиматум: Когда же Григорий объявил, что направляется в Германию, дабы навести там порядок, Генрих тотчас же устремился на юг, чтобы перехватить.

Их дороги пересеклись под Мантуей, где Григорий остановился в замке Каносса. Двадцать пятого января, в промозглый холод, Генрих, облаченный в рубище и босоногий, как воистину кающийся грешник, вскарабкался вверх по дороге к замку. Он униженно молил Папу о приеме, но тот решил сперва преподать ему урок.

Дрожащего венценосца продержали на холоде три дня и три ночи, и лишь после этого Григорий, наконец, снизошел к его мольбам, допустив к папской особе.

Генрих удостоился прощения, и анафема была снята с него в обмен на публичную клятву слушаться Папу во всем, после чего Папа публично продемонстрировал, что действовал исключительно по воле Божьей.

Взяв с алтаря крупицу освященной просфоры, он во всеуслышание воззвал к Богу, дабы хлеб застрял у него в горле и удушил до смерти, ежели он повинен в каком-либо неправом деянии. И проглотил кусок без труда, что собравшиеся встретили воплями ликования, собственными глазами узрев, что Господь одобряет сии блаженные папские дела.

Впрочем, Папа тоже кое в чем просчитался. Вероятно, он думал, будто Генрих провел все это время на промороженном дворе, предаваясь раскаянию и сожалея о содеянном, но, как выяснилось, мысли Генриха были преисполнены замыслами о решительной мести. И ждать их осуществления долго не пришлось. Вернувшись в Германию, Генрих избавился от неверных приближенных, укрепил армию, после чего вторгся в Италию и осадил Рим. Григорий бежал в Мавзолей Адриана, — могучее круглое здание, перестроенное в папскую цитадель, замок Святого Ангела.

Спустя какое-то время Григория выручили норманны под предводительством Робера Жискарда, попутно не упустившие случая пожечь и разграбить Град Священный. Норманны забрали Григория на юг, в Салерно, где он и пребывал в изгнании вплоть до самой кончины, постигшей его в году.

Тем временем император Алексей в далеком Константинополе, все еще язвимый анафемой, наложенной на него Григорием VII, встречал вести о раздоре с пристальным интересом.

Он заключил союз с Генрихом IV, внес пожертвования в пользу кампании против Папы и закрыл все римско-католические церкви в Восточной Римской империи. А уж спасение и опека Григория теми самыми ненавистными норманнами, которые лишили Византию итальянских провинций, просто-таки усугубляли образ Папы как архиврага православной церкви. По смерти Григория в изгнании, пока в Риме еще властвовал антипапа Виберто, сохранившие верность церкви кардиналы избрали Папой аббата бенедиктинского аббатства в Монте-Кассино, нареченного Виктором III.

Наделенный весьма хрупким здоровьем, Виктор не успел свершить ничего существенного до смерти, последовавшей менее чем через два года. О выборе следующего Папы кардиналы смогли договориться лишь к марту года.

Вокруг себя новый Папа видел лишь политическую и духовную скверну. Могущественнейший правитель христианского мира на Западе не только числился среди мирских врагов римской церкви, но и состоял в союзе с императором Византии — сильнейшим духовным врагом римской церкви.

Антипапа Виберто восседал на Престоле Петровом. Сборы церкви фактически сошли на. Расценив ситуацию, любой заурядный человек впал бы в отчаяние, но Урбан II был незаурядным человеком и незаурядным Папой. Каким бы целеустремленным и сосредоточенным на своей миссии он ни был, самонадеянность Григория VII в достижении цели была ему совершенно чужда. Он умел убеждать, умиротворять, идти на компромиссы и даже лебезить. В те времена бывало довольно простой вежливости и рассудительности, чтобы завоевать доверие собеседника.

Мало-помалу Урбан привлекал на свою сторону все больше независимых правителей. Испания поддерживала его безоглядно.

Французское духовенство постепенно оказалось целиком в его власти. Он поощрял притязания Конрада, сына Генриха IV, настолько рьяно, что тот восстал против собственного отца. В году Урбан аннулировал отлучение императора Алексея от церкви, провозглашенное Григорием, чем добился дружеского расположения упомянутого монарха.

К году Урбан уже смог вернуться в Рим, где и поселился в латеранском дворце. Воздерживаясь от повторения агрессивных притязаний Григория на верховенство над всеми мирскими властителями, он добился того, что папство не только уцелело, но и завоевало уважение, несмотря на непрекращающиеся раздоры коронованных особ Европы друг с другом.

Воззрения Урбана II на положение и верховенство римской церкви по радикальности ничуть не уступали таковым Григория, но подход у него был иной. Он не торопил события, дожидаясь подходящего случая. И тот не замедлил явиться с востока в облике письма от императора Алексея.

Помазанник Божий нуждался в помощи. Хотя Византийская империя еще не растеряла своих богатств, ей попросту недоставало людских ресурсов на пополнение войск для защиты Балкан, дунайских территорий и Малой Азии, не говоря уж о самой столице, так что Алексею оставалось полагаться на наемников. Он вербовал степных кочевников, норманнских авантюристов и даже англо-саксонских беженцев из завоеванной Англии.

Норманны обратили оружие против него, и Алексей отчаянно нуждался в опытных воинах. Не видя, куда еще можно обратиться, он воззвал к Папе во имя общей христианской веры. В своем послании Алексей приводил примеры турецких злодеяний: И вот в начале года Папа созвал первый официальный собор за время своего правления, начавшийся в марте в Пьяченце.

Там Урбан позволил посланникам императора Алексея изложить свою просьбу о воителях за веру христианскую в Малой Азии, но собор встретил их мольбы без особого энтузиазма.

Однако Урбан II не мог упустить столь великолепную возможность. Как только у него начал складываться план, напасти Восточной Римской империи показались ему чуть ли не даром Божьим. Один-единственный план сулил множество выгод. Мысленным взором он узрел Священную Войну за дело Господне. Христиане вернут себе Святую Землю, вырванную у Византии фанатичными последователями Магомета, и восстановят в ней христианский порядок, а еще лучше — римский. Общая цель, сплотившая европейских христиан, положит конец их нескончаемым распрям.

Появятся земли для младших отпрысков знати, ибо с той поры, как вошло в силу право первородства, все сыновья, кроме первенцев, лишились земли и обратились либо в авантюристов, либо чуть ли не в бандитов. Церкви же будет отведена главенствующая роль, ибо в походе примет участие множество наций, и в результате все они волей-неволей признают руководство и главенство Святой Матери церкви.

И уж наверняка спасение Гроба Господня, равно как и защита Восточной Римской империи и православия, встретят со стороны византийцев безмерную благодарность, простирающуюся как минимум до признания абсолютного первенства римского понтифика, сделавшего все сие возможным.

Тем же летом Урбан совершил вояж по Франции, узнавая настроения знати и духовенства, прикидывая необходимые меры и уточняя свой план. Он разослал письма епископам всех французских княжеств и прилегающих стран, повелевая им прибыть в Клермон для Великого Собора. На призыв откликнулись около трехсот церковников, явившихся на Клермонский собор, открывшийся 18 ноября года. Чтобы дать задержавшимся в пути побольше времени, клиру объявили, что все без исключения должны присутствовать на публичном заседании во вторник 27 ноября, когда Папа провозгласит нечто эпохальное.

Толпа, собравшаяся ради этой великой оказии, была столь велика, что здание собора не могло вместить всех пришедших, и заседание пришлось перенести в поле за стенами города. Чтобы вознести папский трон над толпой, выстроили высокий помост. Присутствующие не испытывали заведомой ненависти к мусульманам, почти не известным европейцам, не считая жителей Пиренейского полуострова. В качестве примера их неосведомленности может послужить хотя бы то, что греческий император, описывая зверства турецких кочевников на сирийской границе, называл их племена на греческий манер саракенами.

Во всех последующих папских буллах и энцикликах эта ошибка лишь усугубилась: Христианам в Святой Земле позволили отправлять свои обряды, и все преграды на пути паломников в Святые Места были сняты.

С них взимали пошлину за вход в Иерусалим, но равным образом им приходилось платить сбор за вход в ворота Лондона или Парижа. Орден был посвящен Святому Иоанну Милостивому, порой называемому Элеймоном — патриарху Александрии в седьмом столетии, прославившемуся своим благочестием и милосердием. В свете подобной веротерпимости со стороны мусульманских правителей Иерусалима, открывших христианским паломникам беспрепятственный доступ в Святые Места, Папе нужно было проявить немалое хитроумие, чтобы воспламенить чувства народов Европы до фанатичного самоотречения, заставив покинуть дома и рисковать собственными головами в чужом краю.

Но Урбану II эта задача была по плечу, и восстав, чтобы обратиться к толпе, он пустил в ход все пропагандистские ухищрения, потребные для достижения цели. Он раздувал пламя ненависти к мусульманам, живописуя кошмарные надругательства над беззащитными христианами. Он призывал слушателей двинуться в поход за славой, сравнивая грядущий поход с победами Карла Великого над язычниками.

Он предлагал земли, дразня уязвленные чувства младших сыновей аристократов, лишенных наследства: Он сулил высочайшую награду — вечное блаженство в Раю, провозгласив, что всякий сложивший голову в этом Священном крестовом походе незамедлительно получит полное прощение и отпущение грехов.

Как только Урбан окончил свою пламенную речь, раздались возгласы: Все собрание подхватило девиз, ставший боевым кличем Первого Крестового Похода. Прежде перед папским троном преклонил колени Адемар де Монтейльи, епископ из Пюи, умоляя о позволении отправиться в бой за Святую Землю вместе с сонмом верующих.

Урбану польстил энтузиазм, разбуженный его призывом к Священной Войне, но теперь его надо было воплотить в. Он снова собрал епископов, которыми были выработаны определенные правила. Всякий давший обет отправиться в крестовый поход должен этот обет выполнить или будет предан анафеме. Всякий, отправившийся в крестовый поход, но вернувшийся домой не выполнив миссии, будет предан анафеме.

Всякий давший обет должен носить плащ с нашитым на него красным крестом, во всеувидение заявляя о своем обете. Опасающиеся за сохранность своего имущества на время их отлучки в крестовый поход могут передать его под опеку местным епископам, каковым подобает отвечать за сохранность и полный возврат достояния крестоносцу. Слабосильных и больных надлежит отговаривать от участия в походе.

Все следует завершить следующим летом, к августа пятнадцатому дню — празднику Успения Богородицы, когда урожай на юге уже соберут в житницы и смогут снабдить армию провизией. Разные армейские группировки могут добираться на восток различными путями, но встретиться должны в Константинополе, дабы начать общую кампанию. Прежде всего крестовый поход нуждался в предводителе, а поскольку весь свет должен ведать и признавать, что это Господне воинство, ведомое Его Святой церковью, то и предводитель должен быть лицом духовным, держащим ответ только перед Папой.

Выбор Папы пал на епископа Адемара из Пюи видимо, тот первым преклонил колени перед Папой в Клермоне по предварительному уговору. Урбан II был французом, и на его призыв из мирских князей откликнулись прежде всего французские дворяне, хотя были представлены и немцы, и норманны из южной Италии. Генуя согласилась помочь людьми и судами. Герцог Нижней Лотарингии Готфрид Буйонский частью продал, частью заложил свои земли, чтобы покрыть расходы на свое войско. Граф Раймунд Тулузский собрал войско за свой счет.

Казалось, успех предприятия гарантирован. Император Алексей просил хоть какой-то подмоги; ему же предоставили столько помощи, что хоть отбавляй. Услышав весть, что в ответ на просьбу о паре тысяч наемников отправили целое войско, в том числе и около пятнадцати тысяч рыцарей, в Константинополе встревожились.

Ведь эту армию надо будет как-то содержать и пропустить сквозь империю в Малую Азию. А если ее не накормить, солдаты сами отправятся на поиски пропитания и будут брать что вздумается.

Тотчас же были собраны обозы с провиантом и отправлены в пункты, где предстояло пройти крестоносцам. Несомненно, такие меры несколько помогли, но сдержать в узде такое воинство на марше было попросту невозможно, так что по пути ратники оттачивали свое воинское мастерство, занимаясь грабежами и насилуя женщин империи. Пока христианские армии собирались под стенами Константинополя, греки упорно твердили им о богатых землях и баснословных сокровищах, ожидающих по ту сторону Босфора, чтобы тем не терпелось поскорее тронуться в путь.

Наконец крестоносцев переправили через пролив, и они двинулись по суше навстречу своей первой победе с привкусом горечи. Встав осадой вокруг древнего города Никея и успешно отбивая контратаки турецкой кавалерии в тыл христианских войск, они довели осажденных до крайности, склонив их к сдаче. И вот, проснувшись однажды утром, они были ошарашены, узрев развевающийся над городом стяг императора Византии. Ночью комендант сдал город Алексею, свирепой армии католиков предпочитая дипломатичных византийцев, чем фактически лишил крестоносцев трофеев, пленных и выкупов, на которые те рассчитывали.

Страсти накалились до предела. Алексей умиротворил католических вождей щедрыми дарами, но тут же вновь настроил их против себя, потребовав присягнуть ему на верность в обмен на поддержание союза.

Особенно императору хотелось, чтобы ему вернули большой город-крепость Антиохию, который крестоносцам предстояло взять, дабы расчистить себе дорогу на Иерусалим. Одни полководцы отнеслись к этому неохотно, другие разгневались, но без поставок провианта походу грозил крах, а войска императора были единственной защитой их тылов. Сверх того, если бы события обернулись против них, Алексей контролировал все пути отступления как по суше, так и по морю.

И наконец, не видя альтернатив, они просто не имели выбора и должны были согласиться присягнуть на верность императору. Для Алексея клятвы были святы и нерушимы во веки веков, но католики-крестоносцы не увидели в клятвах никакого проку, как только те помогли выбраться им из западни.

Епископ Адемар постоянно напоминал им, что они еще не выполнили принятые на себя обеты, и в конце концов часть рати под предводительством епископа свернула на юг, к Иерусалиму; военное же командование епископ доверил Раймунду Тулузскому. Остальное воинство, возглавляемое Готфридом Буйонским и князем Боэмундом, вскоре последовало за. По пути они подвергались атакам и были изрядно потрепаны, но все же сумели прибыть вовремя, чтобы принять участие в осаде Антиохии. До той поры мусульманский правитель Антиохии никоим образом не препятствовал подданным, отдававшим предпочтение православию.

Им дозволялось открыто отправлять свои ритуалы в храмах, не опасаясь преследований, под началом местного патриарха. Теперь же, с приходом Христова воинства, все переменилось. Патриарха бросили в темницу, а христианских князей изгнали из города. Великий православный собор Святого Петра закрыли для христиан, превратив его в конюшню мусульманской кавалерии, призванной на помощь в обороне города.

Едва завидев Антиохию — укрепленную столицу княжества, обнесенную могучими стенами около полутора километров шириной и пяти километров длиной, — крестоносцы испытали благоговение. Усомнившись, что город удастся взять штурмом, они настроились на долгую осаду. Встав перед Антиохией лагерем, они долгие месяцы терпели лишения от жестокой нехватки пропитания и воды, а турки время от времени насмехались над ними, вывешивая клетку с патриархом на стену.

Крестоносцы стояли под стенами города с октября по июнь, но окончательной победы удалось добиться не только силой оружия. За несколько недель до того до Боэмунда дошла весть, что офицер турецкой армии — армянский христианин по имени Фируз, обращенный в ислам, — готов сдать Антиохию за деньги. Турецкий военачальник подверг его наказанию, и теперь Фируз жаждал мести. Торг затягивался, Боэмунд уже почти утратил интерес к нему, но тут прибыла весть, что предатель готов сдать город ближайшей же ночью, когда под его командованием будут находится две смежные башни, — и даже готов отдать собственного сына в заложники в качестве ручательства, что он не отступит от своего решения.

Видимо, Фируз в конце концов решился перейти к действиям, когда узнал, что жена наставила ему рога с турецким офицером. Сдержав слово, Фируз позаботился, чтобы крестоносцы смогли приставить лестницы к окну башни. Шестьдесят рыцарей вскарабкались по ним в башню и двинулись вдоль стены, чтобы захватить следующую. Лестницы приставили к участку стены между двумя этими башнями, и по ним в город проникло довольно крестоносцев, чтобы открыть двое ворот.

Дожидавшееся во тьме христианское войско хлынуло в город. Ярость, копившаяся восемь месяцев, наконец получила выход. Мирных горожан убивали наравне с солдатами, не взирая ни на пол, ни на возраст. Христиане города тоже приняли участие в бойне. На истребление язычников ушло немало времени, но к исходу следующего дня все турки в Антиохии были мертвы — как и полководец, добившийся этой победы.

Боэмунд успешно отстоял свое право владычествовать в захваченном городе, вопреки возражениям графа Раймунда Тулузского.

Когда армия свернула на юг к Антиохии, один из крестоносцев решил отстать от прочих, дабы осуществить собственные упования на землю и сокровища. Останься он дома, и вряд ли кто-нибудь из потомков услыхал бы о Балдуине, младшем брате Готфрида Буйонского.

Готфрид был герцогом Нижней Лотарингии, его брат Евстахий — графом Болоньи, но для юного Балдуина земель уже не осталось. Впрочем, он в них и не нуждался, потому что семья решила, что Балдуин станет духовным лицом.

Однако, проучившись несколько лет, он бросил занятия, избрав жизнь рыцаря при дворе Готфрида, и никто даже не догадывался, какое честолюбие пылает в его груди. Он принял вместе с Готфридом обет крестоносца, потому что жизнь не сулила ему никаких перспектив, а в крестовом походе открывались новые возможности, которыми он и не преминул воспользоваться.

Балдуин не видел для себя никакой материальной выгоды в походе на юг, где он будет лишь ничтожным участником осады Антиохии, и потому надумал предпринять авантюрную экспедицию на восток, к реке Евфрат.

Приспешников в христианском войске у него было не так уж много, но он все же сумел завербовать себе в компанию около сотни тяжеловооруженных рыцарей, голодных до поживы. Путешествуя на восток к Месопотамии современный ИракБалдуин вторгся не на мусульманские земли, а на земли армяно-григорианской церкви, давно подавляемой православными византийцами, которых армяне считали еретиками.

Три христианских культуры должны были вот-вот схлестнуться, но поначалу армяне считали прибывших католических рыцарей долгожданными освободителями. Население встречало их с ликованием, и по пути к Балдуину присоединились кое-какие армянские войска. Князь Торос Эдесский, властитель княжества к востоку от Евфрата, донимаемый постоянной угрозой со стороны турецких цитаделей на севере и на востоке, отправил весточку Балдуину, призывая его дойти до Эдессы. К зиме Балдуин дошел до Евфрата, по пути взяв две турецкие крепости.

Испытывая нехватку в надежных соратниках, он отдал захваченные цитадели под командование армянским аристократам, чем еще более подкрепил свою репутацию освободителя армянского народа.

Торос же впал в панику: Эдесса же лежала прямо у него на пути, что грозило армянам по обе стороны реки массовой резней. Посланники Тороса просчитались, полагая Балдуина наемником, предлагающим услуги за деньги, но Балдуин, льстя себя мечтами о собственном царстве, жаждал куда большего, нежели простой платы. И наконец от Тороса прибыло посольство с предложением, способным обратить эту фантазию в реальность. В обмен за помощь Торос готов был официально усыновить Балдуина, сделав его своим единственным сыном и наследником.

Далее, они с того же дня начнут править совместно: Приняв предложение, Балдуин отправился в Эдессу в сопровождении восьмерых рыцарей. Князь Торос и христианское армянское население приветствовали Балдуина, прибывшего туда 6 февраля года, как своего спасителя — осада Антиохии все еще тянулась, и над городом нависала серьезная угроза прихода подкрепления под командованием Кербоги. Торос тут же перешел к действиям, исполняя свою часть сделки, устроив публичную церемонию усыновления, — правда, никоим образом не связанную с христианством: Торос и Балдуин, обнаженные до пояса, были облачены в один балахон двойного размера.

После того, как они соприкоснулись голой кожей груди, Балдуин выбрался из балахона, аллегорически родившись из тела Тороса. Повторив в точности ту же процедуру с княгиней, он официально стал их сыном и наследником. Положение Балдуина как соправителя сподвигло армянское население осмелиться на такое, о чем до той поры говорили только шепотом. Тороса ненавидели не только за алчность, выражавшуюся в непомерной дани, но еще и за то, что он позволил армяно-григорианской церкви присоединиться к ненавистной восточно-православной церкви, дабы подольститься к императору Византии.

И они поднялись на мятеж, считая, что в Балдуине найдут более достойного правителя. За покровительством Торос обратился к Балдуину, но тот, вероятно зная о мятеже заранее, порекомендовал соправителю отдать себя на волю народа. Торос, покинутый дворцовой стражей, попытался бежать через окно, но оказался в руках дожидавшейся внизу разъяренной толпы, забившей и изрубившей его до смерти, после чего с энтузиазмом провозгласившей Балдуина своим единственным правителем.

Дабы укрепить свое положение, Балдуин запустил руку в казну Эдессы и привлек на защиту своего нового царства ряд рыцарей-крестоносцев, направлявшихся на помощь осадившим Антиохию, но увлеченных в сторону от цели куда более щедрыми и безотлагательными посулами Балдуина.

Это нашествие франкских рыцарей, которым направо и налево раздавали высокие посты и армянские земли, побудило некоторых армянских дворян на попытку второго восстания — на сей раз против выскочки Балдуина. К несчастью для них, заговор был раскрыт задолго до начала мятежа. Ответ Балдуина был молниеносен и беспощаден. Двоих схваченных зачинщиков ослепили. Остальных заговорщиков приговорили к отрезанию носов или отрубанию ног. Богатым аристократам позволили откупиться от ослепления и увечий ценой непомерных взысканий.

Эти средства вновь наполнили казну Балдуина, но сокрушили могущество знати, обреченной практически на разорение. Окончательно воцарившись на троне Эдессы, Балдуин присвоил себе титул графа Эдесского, основав первое из четырех больших католических государств, образовавших царство Иерусалимское.

Он быстро достиг положения, которое можно было бы счесть зенитом власти, но истинная слава еще ждала его впереди. Благодаря своей дерзости и безоглядной целеустремленности Балдуин просто-таки неизбежно был обязан занять свое место в царственной череде монархов грядущего королевства Иерусалимского.

И хотя Иерусалим находился всего в десяти днях пути, крестоносцы в Антиохии угомонились на целый год — видимо, из-за эпидемии судя по всему, тифаунесшей жизнь папского легата епископа Адемара из Пюи. Руководство осталось на долю соперничающих мирских князей, а глашатая идей Папы, способного сплотить их во имя общего дела, с ними не. Епископ Адемар был дипломатом, старательно улаживавшим споры между мирскими вождями и относившимся к православному духовенству с уважением и щедростью, напоминая своего повелителя Папу способностью манипулировать людьми, не желавшими, чтобы ими манипулировали.

Отныне же все пошло наперекосяк, и воцарилась неразбериха. Дипломат сумел бы найти общий язык с эмиссарами шиитских правителей Египта, явившимися к крестоносцам. Египтяне отвоевали Иерусалим у турков-суннитов всего за несколько месяцев до того, как турки бросили все силы на отражение нашествия крестоносцев.

Поскольку турки были их общим врагом, послы предложили христианским полководцам союз. Каирское правительство обещало гостеприимство и гарантировало безопасность всех христианских паломников в Святой Земле, но его инициатива была отвергнута. Крестоносцы были не согласны на меньшее, нежели полное завоевание, и приготовились выступить на Иерусалим целых пятнадцать месяцев спустя после прибытия под стены Антиохии.

Христианские полководцы не видели ни малейшей разницы между турками и египтянами: Крестоносцы выступили на юг, но без князя Боэмунда, решившего остаться и основать свое новое княжество в Антиохии. По пути они взяли ряд городов и деревень, но самые яркие восторги вызвал захват почти полностью христианского города Вифлеем.

Вояки, избавившие от нехристей место, где родился Спаситель, испытали новый прилив религиозного пыла. Прибыло послание императора Алексея, предлагавшего присоединиться к ним для штурма Иерусалима, если только дождутся его прибытия. Но это послание только подстегнуло крестоносцев, и, в конце концов, 7 июня года они узрели стены Иерусалима. При подходе крестоносцев египетский правитель Иерусалима велел засыпать или отравить колодцы в окрестностях города и отогнать прочь стада, излишние для нужд обороняющихся.

Всех христиан попросили покинуть город — не из милосердия, а чтобы переложить бремя их потребностей в воде и пище на плечи завоевателей. Одним из выдворенных христиан был Жерар, владелец Амальфийского постоялого двора, тотчас же заявившийся к христианским полководцам и выложивший им все, что было ему ведомо о планировке и обороне Иерусалима. Доставленные им сведения пришлись очень кстати. Осада Иерусалима длилась шесть недель, наполненных мучениями.

Никто не предупредил крестоносцев о жаре, совершенно непереносимой для людей, вынужденных носить платье под доспехами, лишенных хоть клочка тени, способной укрыть от палящих лучей солнца, раскаляющих доспехи день-деньской напролет. Никто не поведал этим людям, привычным к поросшей густыми лесами Европе, что в окрестностях Иерусалима нет леса, пригодного для постройки осадных орудий.

Материал для них приходилось доставлять с побережья или из лесов Самарии, а ведь для переноски каждого бруса требовалось не менее шестидесяти пленных мусульман. У крестоносцев и в мыслях не было, что придется совершать путешествия по десятку верст в каждый конец только затем, чтобы набрать воды для себя и своих животных.

Летописцы утверждают, что численность Христова воинства под стенами Иерусалима составляла около тысячи двухсот рыцарей и двенадцати тысяч пехотинцев. Из расчета всего двух порций в день на человека такой армии что ни день требуется более двадцати шести тысяч порций еды, не говоря уж о нуждах оказавшихся на ее попечении цивильных христиан.

И вот, после шести недель физических мучений, приумноженных жестокой нехваткой провизии и воды, из Каира пришла весть, что египтяне направили огромное войско городу на выручку. Христианскую армию охватили отчаяние и паника. И тут, будто в ответ на их молитвы, один из священников в лагере христиан сообщил, что ему было видение.

Добросердечный епископ Адемар из Пюи явился ему, поведав, при каких условиях крестоносцам будет дарована победа. Во-первых, они должны совсем забыть о грехах, проститься со всяким честолюбием и гордыней, забыть о ссорах между. Затем им предстоит три дня провести в посте и молитвах. На третий день они должны смиренно обойти босиком весь священный Град Божий.

И если все эти условия будут выполнены, не пройдет и девяти дней, как Господь дарует им победу. Видение сочли подлинным, и предводители повелели всей армии повиноваться. После двух дней поста все сбросили обувь и пустились в трехкилометровый путь вокруг города. Стоя на стенах, египтяне смотрели на босоногих крестоносцев сверху вниз, всячески понося их, насмехаясь и даже справляя малую нужду на кресты, держа их на виду у кающихся участников крестного хода.

К счастью, исполнению пророчества помогла и бурная деятельность по завершению строительства трех осадных башен. Чтобы подкатить их к стенам в назначенных местах, нужно было сперва частично засыпать огромный ров, преграждавший подступы. Сие было исполнено, хотя и тяжкой ценой: К вечеру 13 июля войско было готово, и гигантские осадные башни выкатили на позиции. Раймунд Тулузский первым подогнал свою башню к стене, но его солдаты не могли прорваться с башни по мостику на стену. Готфрид Буйонский, поставив башню у северной стены к утру, перебросил мостик на верх стены.

Рукопашная схватка затянулась надолго, но к полудню воины Готфрида прорвались на городскую стену. Им на подмогу по мосту пробились другие, и вскоре Готфрид овладел достаточно длинным отрезком стены, чтобы приставить лестницы, открывшие путь все новым и новым солдатам. Когда собрался достаточно большой отряд, Готфрид отправил его к Воротам Колонны Дамасские ворота близ Соломоновых каменоломени в город хлынули главные силы крестоносцев.

Как и сулило пророчество, Иерусалим был взят на девятый день. Победившие крестоносцы, охваченные неистовой жаждой крови после многодневных мучений под стенами города, вламывались в дома, лавки и мечети, истребляя без разбора всех, кто подвернется — мужчин, женщин и детей.

В одном из донесений Папе говорится: Среди воинов разошелся слух, что местные мусульмане порой глотают свое золото, чтобы спрятать его наверняка, и с тех пор в поисках добычи стали повсеместно вспарывать жертвам животы. В надежде избежать безумного кровопролития евреи столпились в своей главной синагоге, чтобы видно было, что они не мусульмане. Крестоносцы же подожгли синагогу, погубив их.

Священник Раймунд Ажильский, описывая изувеченные трупы, усеявшие район Храма, привел цитату из псалма [В православной версии — псалом Командовавший ею египетский эмир обещал сдаться, если Раймунд обеспечит ему и его войскам безопасный выход из Иерусалима.

Раймунд дал согласие и даже пошел дальше, выделив им вооруженный эскорт вплоть до прибрежного города Аскалона, где им уже ничто не угрожало. И они не забыли, что на слово чести Раймунда Тулузского можно без страха поставить жизнь. Любопытным последствием Первого крестового похода стало отношение, завоеванное крохотным орденом, заправлявшим маленьким Амальфийским постоялым двором для паломников.

В приливе победного ликования в благодарность за сведения и помощь орден наградили сокровищами и земельными угодьями. Под восторженным попечительством новых христианских правителей он смог развить свою деятельность, и примерно к ИЗО году его новый приор, французский аристократ, решил, что орден не может ограничиться лишь предоставлением паломникам жилья и заботы.

Но все это будет еще в будущем. Теперь же вождям крестоносцев предстояло избрать правителя только что завоеванного христианского королевства. Да и к самому Папе обратиться за советом было никак невозможно: Возможно, понтифику Святая Земля виделась папским государством, но теперь крестоносцы-миряне узрели себя победителями, по праву распоряжающимися добычей.

Французские аристократы видели в Иерусалиме краеугольный камень феодального королевства, а окрестные земли должны были превратиться в поместья — система, вполне привычная им на родине. Они решили начать с выборов монарха, но находившиеся в их рядах священники запротестовали. Пусть даже речь идет о светском королевстве, но как же можно избрать и помазать на царство короля без руководства патриарха церкви? Возражения клира вежливо обсудили и категорически отвергли.

Нового короля предстояло избрать из группы, ограниченной четверкой величайших князей света. Двое из кандидатов — Роберт Нормандский и Роберт Фландрский — сами уклонились от предложения, поскольку намеревались вернуться на родину, как только Иерусалим окажется вне опасности.

Из двух оставшихся некоторые считали явным претендентом Раймунда Тулузского, принимая в рассмотрение его возраст, богатство и опыт, но он не пользовался среди христианских вождей особой популярностью. Напыщенный, высокомерный Раймунд прямо-таки источал осознание собственной важности. Его властная натура неизменно вызывала у окружающих досаду на протяжении всего крестового похода.

А кое-кто проклял его за одностороннее решение позволить египетскому гарнизону без малейшего урона уйти из Башни Давида. Но что важнее всего, знать не желала себе повелителя наподобие Раймунда, который наверняка будет совать нос во все их дела. Четвертым претендентом был Готфрид Буйонский, человек совсем иного склада. Готфрид, на поле сечи подобный разъяренному льву, в миру отличался крайней набожностью и смирением. Как удалось выведать кое-кому из дворян у подданных самого Готфрида, даже его собственный капеллан считал, что Готфрид в своем благочестии хватает лишку.

Он часами простаивал на коленях, затягивая благодарственные молитвы так нудно, что зачастую его приближенным приходилось вкушать трапезу совсем простывшей или пережаренной до неудобоваримости. Словом, Готфрид Буйонский казался идеальным избранником: Подобное положение дел весьма устраивало алчных вассалов, на самом деле не желавших, чтобы ими хоть кто-нибудь управлял. Так Готфрид Буйонский, герцог Нижней Лотарингии, стал первым повелителем королевства Иерусалимского, но не в качестве короля.

В полном соответствии с оценкой знати, Готфрид принял вверенные ему полномочия и ответственность, но отверг королевский титул. И никто не смеет носить золотой венец там, где Спаситель был коронован венцом из терний. Учредив власть земную, бароны были готовы позаботиться и о правлении духовном, постановив избрать патриарха Иерусалимского и возведя в этот сан, пожалуй, наименее подходящего кандидата из всех имевшихся.

Миллионная толпа распласталась на земле. Они прижимались к ней, как бы стремясь смешаться с грязью.

Войку, сын Тудора

В его глазах пылал гнев. Мои слова послужат твоему благу. Говоря так, Хасаад хотел убедить толпу в своей правоте. Обычай предписывал, что даже Радж Ахтен, великий правитель народов Индопала, не имеет права убить старшего родственника, который стремился только дать совет.

Логово Костей

Хасаад старался выкрикивать слова как можно громче. Его голос звенел над толпой. Однако слова Хасаада, принявшего всего два дара голоса, были не в состоянии даже в малой мере затронуть струны души людей так, как это делали слова, произносимые Раджем Ахтеном. Разумно ли посылать людей на войну, когда они могли бы принести больше пользы, обеспечивая народ едой? И вот опустошители повержены. Ты провозгласил победу над правителями Подземного Мира. Однако победа над опустошителями — это не то, чего ты хочешь.

Украв еду у Рофехавана, ты заставишь его народ отдать дары. В его голосе слышался упрек. Тоном, в котором сквозила горечь оттого, что к нему обращались в такой озлобленной манере, Радж Ахтен ответил: Но нас ждут новые великие сражения. Опустошители тысячами хлынут из Подземного Мира. Я отправляюсь в Рофехаван — добыть еду для людей и сражаться с опустошителями во имя моего народа.

Пусть каждый, у кого есть лошадь, отмеченная рунами силы, пойдет со. Я приведу вас к победе! Из толпы послышались крики одобрения, однако Хасаад не сменил своей вызывающей позы.

В тебе не осталось ничего от человека. Тебя следует умертвить, как дикого зверя. Радж Ахтен сорвал покрывало, закрывавшее его лицо, и вздох всеобщего изумления поднялся над толпой. Колдовские огни в Картише спалили дотла все волосы на его голове, не оставив даже бровей. Пламя сожгло его правое ухо и опалило зрачок правого глаза, который теперь сиял молочной белизной. Вдоль линии подбородка была видна белая полоса выпирающей кости. Волна ужаса пробежала по толпе — казалось, сама смерть глядела из глаз Правителя.

Но тот, кто как Радж Ахтен принял тысячи даров обаяния, приобретал божественную неуловимую красоту, перед которой невозможно было устоять, так же как невозможно было определить и понять ее сущность. В мгновение ока возгласы ужаса сменились восторженными вздохами. Радж Ахтен понял, что должен положить конец этому противостоянию. Хасаад попытается настроить толпу против правителя после его ухода, когда мощь голоса Раджа Ахтена станет лишь воспоминанием. Жестокая улыбка заиграла на лице правителя.

Убить Хасаада он не мог, но мог заставить его замолчать. Хасаад схватился за рукоятку меча. Он почти успел выхватить меч из ножен, но тут один из коленопреклоненных слуг Раджа Ахтена дернул Хасаада за щиколотки, так что тот растянулся на земле. Тут же сверху на него навалились преданные правителю крестьяне. Один запрокинул Хасааду голову, другой разомкнул кинжалом стиснутые зубы. Криво полоснуло лезвие клинка, хлынула кровь. Через мгновение прекрасная молодая девушка подбежала к Раджу Ахтену.

В руках она сжимала кусок окровавленной плоти, держа его в обеих ладонях, словно подарок, подносимый в знак особого уважения. Радж Ахтен брезгливо, двумя пальцами взял теплый еще язык, показывая свое презрение к этому комку плоти, похожему на выплюнутый недожеванный кусок мяса. Он швырнул его на пол паланкина и придавил ногой, обутой в расшитую золотом туфлю. Крестьяне, горой навалившиеся на Хасаада, не давали ему дышать. Радж Ахтен два раза стукнул рукой о край паланкина, приказывая процессии двигаться.

За процессией, направляющейся к Слоновому Дворцу, следила группа одетых в черное людей, скрывающихся в полумраке спальни одной из гостиниц. Их предводитель, Укваз Фахаракин, негромко сказал остальным: Его люди слишком ослеплены блеском его величия, чтобы видеть, кто он есть на самом деле. Укваз прислушался к. Долгие годы он, подобно другим, был ослеплен славой Раджа Ахтена.

Даже сейчас Укваз боролся с желанием пасть ниц перед чудовищем вместе с остальными. Но Радж Ахтен больше не заслуживал. Стремясь погубить Королеву Подземного Царства, он убивал своих собственных людей, среди которых был и племянник Укваза. За это убийство Раджу Ахтену придется поплатиться.

В его голове созрел план. Земля в Картише была заколдована опустошителями. На сотню миль вокруг все растения погибли. Южным провинциям грозил голод. Это вынудило Раджа Ахтена переместить большинство своих Посвященных на север, в Чузу, неприступную крепость в Дейаззе.

Считалось, что всякий, обладающий здравым смыслом, не станет и помышлять о том, чтобы пробраться туда, ведь сломать могучие двери или забраться на отвесные стены было невозможно. Я покажу вам, как обернуть против него его собственную жадность. Уже несколько часов здесь сижу. Она узнала голос волшебника Биннесмана. Открыв глаза, она поняла, что лежит в повозке, наполненной ароматным свежескошенным сеном. Подушкой ей служил рюкзак Габорна, в котором лежала сбруя.

Аверан чувствовала ломоту во всем теле. Все мышцы у нее болели, как от тяжелой физической работы. Она снова закрыла глаза и инстинктивно протянула руку туда, где лежал ее посох, ее драгоценный посох из черного дерева.

Мюслли - Персонаж

Прикоснувшись к посоху, она почувствовала, как мощная волна скрытой в нем энергии, вырвавшись наружу, прокатилась под ее рукой. Она тащилась еле-еле и была на последнем издыхании, поэтому пришлось выпрячь беднягу и оставить на попечение возничего. От этих слов Аверан вздрогнула. Ее сонливость мигом улетучилась. Сон ее был очень крепким, и, проснувшись, она не сразу сообразила, что находится в повозке, которую тащит сам Король Земли.

Волшебник слез с лошади и расседлал. Небо было похоже на купол из звезд, которые словно стремились затопить всю землю светом. Еще целый час оставался до того момента, когда солнце появится над горизонтом, а свет уже струился над снежными пиками гор Алькайр подобно расплавленному золоту. Глядя вверх, Аверан не могла понять, откуда исходит этот свет. Казалось, он просочился из высших сфер. Лесное зверье тоже было сбито с толку этим обманом небес.

Было так светло, что казалось, день уже наступил. Трели утренних птиц раздавались все громче, наполняя собой прохладный воздух: Вдоль дороги теснились голые холмы. Их склоны, покрытые пшеничными полями, отражали лунный свет. По склонам тут и там торчали унылые дубы, сбросившие листья, их голые ветви напоминали короны. Вдали резко ухала сова. Протекавший где-то поблизости ручей давал о себе знать запахом свежести и влаги, хотя звука бегущей воды слышно не.

Аверан наблюдала за непрекращающимся звездопадом. Яркие светящиеся точки описывали на небе дуги во всех направлениях, оставляя за собой искрящиеся дорожки. Она обливалась потом, словно трудилась у горнила.